Получать новости по email

Творческая лаборатория

У Господа не бывает червоточин


 – Почем гладиолусы? – спрашивает бабку Люсю молодой человек в очках.
 – Два семьдесят, – отвечает она.
Покупатель смотрит, как побитая собака, кладет кошелёк в карман и отходит.
 – Интеллигентишка! – кричит ему вслед тетя Вера.
 – Дорого! – Высокий мужчина топчется, не зная, к кому подойти – к бабке Люсе или тете Вере.
 – Ителигетиська! – пищит Юлька, сидящая на перевёрнутой коробке.
 – Ну-ка, цыц! – Тетя Вера больно щиплет трехлетнюю девочку за нос.
Бабка Люся отворачивается от прилавка и гневно кричит:
 – Юльку мою не трогай!
И все это – под вой электричек, крики дежурного по станции и гомон проходящей толпы: рынок рядом с железнодорожной станцией Лигово.
Бабка Люся стоит боком к прилавку: за Юлькой глаз да глаз, а то заиграется и убежит под поезд. Про мужчину все забыли, а он не отходит и всё приговаривает:
 – У нас на Урале охапками продают, а ленинградские – жадные. Три гладиолуса – два семьдесят!
 – Вот езжайте на Урал и покупайте! Небось, дорога за цветочками дешевле выйдет! – кричит тетя Вера, утирая красное от жары лицо клетчатым платком.

От железной дороги тянет креозотом.
 – Почем крыжовник?
Бабка Люся продает еще и крыжовник.
 – Рупь восемьдесят.
 – Вся корзина или три ягодки? – ёрничает покупатель – давешний уралец.
 – Кружевник – вся корзина. – Бабка Люся говорит «кружевник» вместо «крыжовник» по старой деревенской привычке.
Юлька недовольно отворачивается от корзины, из которой подъедала прозрачные ягодки.
 – Давайте и гладиолусы, – бурчит покупатель.
Бабка Люся пересыпает ему в пакет корзину крыжовника и заворачивает букет из трех огромных гладиолусов с ярко-розовыми пятнами в сердцевине каждого цветка на колосе.
 – «Юрий Гагарин» – последний сорт, самый модный.
 – Ух, Люська, отбила покупателя своим крыжовником! – горестно вздыхает сбоку тетя Вера. – Смотрите, какие у меня: белоснежные, с искрой!
 – Они все с искрой, дорогой цветок, – резонно возражает бабка Люся.
Солнце переваливает через зенит.

 – Разошлись все полюбовники, всё купили. – Тетя Вера аккуратно складывает мокрую марлю, в которую были завернуты гладиолусы. – Хорошо торговали сегодня. Только ты, Люська, все цену норовишь сбить да к себе переманить.
 – А то! Я же с ребенком, мне бы побыстрее сбыть – и домой, – оправдывается бабка Люся. – Молодец, хорошо сидела, тихо. – Это уже Юльке. – Пошли в мороженицу.
 – А у меня, можно подумать, внуков нет! – Тетя Вера завела про своё. – Только не такие, как у тебя – подкидыши. Я бы с такой ходить постыдилась: чисто цыганёнок.
А Юлька и правда как цыганёнок: смуглая, нос кнопочкой, глазки-бусинки, а на голове – иссиня-черные волосы, стриженые под горшок.
– А что стыдиться-то? Своя ноша не тянет, – немного подумав, отвечает бабка Люся и снова поворачивается к Юльке: – Ешь, ешь мороженое.
А Юлька ест да слушает и на ус мотает.
 – Кукушонок она у тебя! – Тетя Вера доедает мороженое и наклоняется к Юльке: – Тебя волки в лес утащат, потому что… ты – чёрная, с червоточиной.
За соседний столик летнего кафе садится батюшка и тоже с мороженым. Дети таращатся на него: для советского ребенка батюшка – это какая-то невидаль. А бабка Люся спешит поздороваться – батюшка из церкви Александра Невского в Красном селе, она его хорошо знает.
Юлька прячется за бабкин подол.
 – Сколько же лет тебе, Людмила, что внуков растишь? – спрашивает святой отец, поглядывая на Юльку.
 – Шестьдесят девять годов, батюшка, – отвечает та. – Не внучка она мне, а правнучка: внучка вышла замуж за татарина, да ничего не получилось у них, одно лишь дитё нерусское.
 – Нерусское, а окрестишь – будет наше, русское.
 – По ночам не спит, – торопится рассказать свои горести бабка Люся, – всё у неё страхи в голове, выдумки...
 – Это черти её мучают, – вставляет тётя Вера. – Татарская дочка.
 – Заходи, Людмила. Бог даст, окрестим, – отвечает батюшка, доедая мороженое.
 – Нагуляли, вот и мучаются, – ворчит тетя Вера. – Все у них гулящие, род такой: только с глаз долой – тут как тут, уже и дитё черное родили!
 – У Людмилы-то нагулять уже вряд ли получится, – поднимает брови батюшка, и видно, что сейчас он прыснет, как мальчишка.
А у Юльки на глаза наворачиваются слезы.
 – Хочешь, расскажу тебе, откуда ты взялась? – наклоняется батюшка к Юльке. – Шла однажды раба Божия Людмила в лес по грибы, устала и направилась на полянку отдохнуть. Идет, видит – грибочек, а за ним – другой, третий, так и пошла от грибка к грибку. Вышла на полянку, видит: посреди полянки – пенек, а на пеньке сидит маленькая девочка. Там раньше цыгане проезжали в пёстрой кибитке с лошадкой и потеряли её. И так эта девочка Людмиле понравилась, что взяла она её к себе домой.
И добавляет, устало распрямляясь:
 – Надо окрестить, Людмила. Чисто чертёнок!
Юлька не очень поняла, кто такая раба Божия Людмила. Бабка Люся, наверное? Девочка склоняет голову на столик, глазки соловеют.
Домой в Горелово они едут на электричке, и Юлька спит, привалившись к бабушкиному плечу.

Просыпается она на веранде, пронизанной вечерним солнцем. От каждого дуновения ветра по крыше веранды стучит ветками старая яблоня.
Собирается летний дождь.
Юлька смотрит, как шевелится пленка на трех больших парниках с гладиолусами.
Бабка Люся, усталая, спит на оттоманке с большими жесткими вышитыми крестиком подушками.
Юлька уже все знает про гладиолусы. Зимой их большие, по Юлькиным меркам, луковицы бабушка раскладывает по деревянным ящикам под кроватью. Шелуха у луковиц коричневая и блестящая, так и хочется потрогать пальцем. Весной на каждой луковке появляется острый зеленый росток. В начале лета бабушка высаживает их в парник. Вскоре росток превращается в длинный и жесткий, как сабелька, лист – тогда пора гладиолусы окучивать. Бабушка окучивает тяпкой, а Юлька ей мешает с маленькой лопаткой. И, наконец, появляется колос, который тянется к солнцу – хорошо, когда ровный. Как только он вытянется в большущий, под полтора метра цветок и соберется распускаться первый, нижний «граммофон», вот тут-то его нужно срезать и прятать в подвал – в холод и темноту, чтобы не расцвел раньше времени.
Небо заволакивает грозовая туча, и крупные капли дождя барабанят по крыше.
 – Господи, помилуй! – Бабка Люся вскакивает с оттоманки и бежит срезать цветы.
 – Погубила, погубила цвет! – бормочет она, укладывая гладиолусы в подвал.

 – Погубила, погубила цвет! – жалуется она тете Вере, своей соседке, зашедшей на вечерний чай. – Вода попала прямо в сердцевину, теперь почернеет!
 – А я просто от этого избавляюсь, – важно говорит соседка. – Нужно взять за колос и стряхнуть с плеча, вся вода и вылетит. Пойдем, я тебе покажу.
Юлька тоже хочет сунуть нос в подвал, но боится мышей.
 – Ой, побежали, побежали! – лукаво говорит бабка Люся, и этого достаточно, чтобы девочка спряталась. Но она видит сквозь витражи веранды, как бабушка с тетей Верой выходят с цветами на крыльцо.
Тетя Вера берет самый крупный колос – Юлька знает, что такой цветок ставят в середину букета – размахивается и… колос ломается у основания.
 – Верка, что ты наделала?! – возмущенно кричит бабка Люся. – У меня же только три цветка, как я букет составлю? Теперь два гладиолуса пропадут!
 – Ну, что поделаешь, гладиолусы – дело такое: сегодня пан, завтра пропал, – туманно говорит тетя Вера.
 – Нет уж, давай меняться! Забирай сломанный колос, а мне давай нормальный! С чем я завтра на рынок поеду?
 – Еще чего вздумала! Твои колосья с самого начала были гнилые! – Тетя Вера бросает цветок в лужу у крыльца и быстро уходит, бормоча: – Еще чего вздумала…
Бабка Люся бережно поднимает искалеченный цветок и плачет.

Солнце закатилось. В Ленинграде белые ночи уже пошли на убыль.
В сумраке деревенского дома бабка Люся ходит, как она говорит, «в исподнем»: в белой майке на тонких лямках и в панталонах. На морщинистой шее болтается латунный крестик на веревочке. Тёмно-русая коса с редкой сединой распущена.
В восточном углу теплится лампада у образа Божьей Матери.
Бабка Люся пристраивает под иконой сломанный цветок в хрустальном стаканчике. Огонёк лампады играет в хрустале и бросает резные тени на потолок и на гладиолус.
 – Бабушка, у нас цветок сказочный, – зачарованно говорит Юлька.
 – У Боженьки все цветы сказочные, – отвечает бабка Люся, с любовью поглаживая девочку по голове. – У Боженьки нет нелюбимых цветов – даже кривых или с червоточиной.
Потом она становится на колени и читает молитву Богородице, правой рукой крестясь, а левой удерживая Юльку, которой все интересно.

На веранде стоит большой шкаф с зеркалом, как раз напротив Юлькиной кровати. Если присмотреться, что-то светится под кроватью, как два уголька. Девочка садится на кровати и трёт кулачками глаза. Точно что-то светится, там кто-то сидит…
Поднимается ветер, и ветки яблони всё сильнее стучат по крыше.
Бабка Люся спит в доме, а на веранду даже вход отдельный, с улицы. Хорошо, что на улице светит фонарь, и Юлька сразу заметит, как этот кто-то выйдет из-под кровати.
Небо прорезает молния, и фонарь гаснет.
«Тебя волки в лес утащат, потому что ты – чёрная, с червоточиной», – вспоминает Юлька слова тёти Веры. Она съеживается в кровати и лежит тихо-тихо, чтобы волки не услышали, что она тут.
«Под кроватью волк», – решает она. – «Это его глаза светились».
Опять раздается грохот веток об крышу.
Теперь у Юльки волки везде – и под кроватью, и наверху. По её щекам текут слёзы. Краем глаза девочка смотрит в зеркало напротив: там больше нет светящихся огонёчков.
«Ушли», – облегчённо вздыхает она. – «Теперь по крыше ходят».
И вдруг её пронзает мысль:
«Они теперь бабушку съедят!»
Фонарь снова замигал – видимо, отключали электричество из-за грозы. Подвешенный на трос, он раскачивается от ветра. В его свете под кроватью сверкают пустые банки для заготовок.
Сердце у Юльки замирает.
В соседском сарае беспокоятся курицы. Каждый звук отдаётся в Юлькиной голове. По поленнице во дворе пробежала мокрая уличная кошка, её тень скользит по зеркалу.
В доме зазвенела жесть пустых ведер, покатившихся по полу. На кухне зажигается тёплый жёлтый свет. Дверь скрипит, и на крыльце появляется бабка Люся.
Юлька не выдерживает и, прильнув к витражу, барабанит по стёклам:
 – Бабушка!
Бабка Люся бежит до дверей веранды, с её головы ручьями стекает вода. Она берёт Юльку на закорки и, кряхтя и согнувшись, бежит обратно в дом.
«Не буду спать!» – думает Юлька. – «Если волки придут, я их увижу, и мы убежим!»
Она садится под иконой на деревянную скамеечку для ног и, сколько бабка Люся её ни уговаривает, не идёт спать к ней в кровать.
«Ничего, заснёт на скамеечке, и я её уложу», – думает старушка, а у самой слипаются от усталости глаза.
Но Юлька и не думает засыпать. Она смотрит, как огонёк лампады играет на хрустале.

Бабка Люся встаёт рано. Юлька не понимает, для чего, только трёт смуглыми кулачками черные глазищи. А бабка Люся, уже одетая, достаёт из подвала два оставшихся гладиолуса.
 – Надо же! И сердцевина не почернела! – радуется она.
Лампада давно отчадила, оставив в доме церковный запах.
 – И этот не почернел, а ведь он же в луже лежал. Пресвятая Богородица! – Бабка Люся рассматривает цветок в хрустальном стакане. А у того ночью распустился второй «граммофон», и нежная сердцевина искрится, как сахар.
 – Дело пойдёт!
Какое дело пойдёт, Юлька не понимает, но уныло суёт руку в платье мимо рукава-фонарика. А бабка Люся тем временем заворачивает два цветка во влажную марлю.
Наконец, они выходят из калитки… и встречают тётю Веру, спозаранку идущую на рынок. В каждой её руке возвышается по два полутораметровых букета гладиолусов.
 – Кто рано встаёт, тому Бог подаёт, Люська! – кричит она на всю улицу.
Тут к бабки Люсиной калитке подъезжают новенькие «Жигули», в которых сидят двое. Юлька их знает: это их молодые соседи – дядя Сережа и тётя Лена. Дядя Серёжа – внук бабки Люси и двоюродный дядя Юльки.
 – Залезай, цыганёнок! – кричит он, и девочка радуется, что сейчас они поедут на машине.
 – Тоже мне, барыни! Куда собрались? – Тётя Вера заглядывает через окно, лицо её красное от натуги: попробуй-ка такие тяжёлые букеты держать!
 – Кататься! – кричит Юлька.
Бабка Люся демонстративно отворачивается от окошка – ещё обижается за сломанный цветок.
«Жигули» трогаются с места.

В храме Александра Невского тоже есть веранда, как в бабки Люсином доме. Храм деревянный, маленький и уютный, как хоромы Морозко в сказке. Кое-где облупилась краска и лежит лепестками на земле. Раннее солнце проникло на веранду и печет Юлькину макушку. Девочка смотрит в щелочку двери – что происходит внутри храма.
Бабка Люся развернула гладиолусы и ставит их в большие вазы возле икон. Батюшка – Юлька его узнала: тот самый, который ел мороженое – ходит с ней и крестится на образа.
С другой стороны веранды на скамейке лежат зелёные яблоки. Юлька хватает одно, надкусывает и морщится. И опять припадает к щелочке в двери. Бабка Люся стоит на коленях и молится образу Божьей Матери.
А вот и тётя Лена с дядей Серёжей.
Батюшка был в чёрном, а теперь вышел в красивом платье, вышитом серебряной ниткой. Юлька, хоть и маленькая, толк в нитках знает, ей бабушка объясняла. Она оглядывает свое синее, в горошек, платье с рукавами-фонариками. Кажется, у батюшки красивее.
Пришли еще люди. Церковь заполняется младенческим криком.
Наконец, приходит бабка Люся, ворчит, что Юлька запачкалась, пока за яблоками лазила, берет её за руку и заводит в храм.
 – Сейчас пойдёшь с тётей Леной.
Девочке вдруг становится страшно. Куда это она пойдёт с тётей Леной? А дядя Серёжа? Вдруг её потеряют?
Но тётя Лена твердо берёт её за руку. В другой руке у неё латунный крестик на верёвочке, такой же, как у бабки Люси.
Батюшка начинает читать молитву. Юлька раньше слышала, как бабка Люся молится, а батюшка молится гулким басом. Младенец орёт.
Батюшка прерывается и говорит куда-то в сторону:
 – Сначала маленького окрестим.
Девочка смотрит, как младенца окунают в купель. Рот у него перекосило, а личико красное.
«Вот бы мне дали его подержать!» – думает Юлька.
Наконец младенца выносят из храма, вдали затихает детский крик.
Девочка подходит и тоже задирает ногу в купель.
 – Ну, ну! – говорит батюшка, а сам смеётся.
Юльке смачивают только чёлку, но ей всё равно весело. Крестик надели на шею, а она его сразу в рот – попробовать на вкус. Вку-у-усный!
Обратно они опять едут на машине. Юлька часто моргает – устала от впечатлений. Тетя Лена с дядей Серёжей смеются на переднем сидении. Они – Юлькины крёстные. Потом она спросит, что это значит, а сейчас очень хочется спать. Юлька зевает во весь рот и закрывает глаза.

 – Господи, помилуй! Батюшки родные! Куда же всё это девать?!
Бабка Люся бегает между парниками и всплескивает руками. Пока они ездили, пригрело солнце и все гладиолусы в парниках распустились.
 – Это ж никаких подвалов не хватит, чтобы хранить! И рук не хватит, чтобы на рынок везти! И все как на подбор: колосья ровные и без пятен! Все пропадут! – Бабка Люся сидит на крылечке и в отчаянии подпирает кулаком голову.
 – Так давайте в магазин сдадим оптом! – предлагает ей тётя Лена.
 – А я отвезу, – добавляет дядя Серёжа. – Времени-то всего двенадцать часов. Как рабочие пойдут вечером, так магазин всё и продаст.
Бабка Люся бросается срезать гладиолусы, и через полчаса они уже все уложены в багажник «Жигулей».

 – Выходит, чудо! – вздыхает вечером тётя Вера. – А у меня все цветы ночью залило – ветром сорвало плёнку с парников.
 – А ты говоришь, червоточина! – поддразнивает её бабка Люся. – Благодать какая снизошла: и Юльку окрестили, и на рынок не нужно мотаться.
Тётя Вера смотрит, как побитая, потом характер берёт своё:
 – Всё равно род у вас гулящий. Еще наплачешься с ней!
 – Нет уж, не дождетесь. – Бабка Люся с улыбкой смотрит на правнучку. – Не бывает у Господа червоточин.
А Юлька спит, и будет спокойно спать до следующего утра.

© Copyright: Юлия Хименес