Получать новости по email

Творческая лаборатория

Иногда


«Иногда такая усталость наваливается, что хоть вой: словно какое-то неведомое животное пьёт из моих жил. И тревога. Поспишь – отпустит. Но заснуть не всегда получается.
Какого чёрта эта тревога? Да по разным поводам, пустяковым и не очень. Кредит вот на себя повесила – хомут на шею. Правильно говорят, что берешь чужие, а отдаешь свои».
Юнна обессиленно согнулась в кресле.
«Снова пришло это животное и пьет».
Уныние – смертный грех, а Юнна сейчас предается унынию. Какое, интересно, за него наказание? Вечный ад? Но уныние и есть ад. Вот чревоугодие – грех от чрезмерного удовольствия. Блуд тоже от удовольствия. Остальные грехи, вроде, от корысти. А уныние?
«Что там? Ноги шевелятся? Шевелятся, но как ватные.
Когда это началось? Когда пришёл этот зверь?»
Юнна постаралась припомнить.
Она помнит, что устала, устала до нездоровья, до такой степени, что не смогла убраться дома. И это было давно. Почти тринадцать лет назад.
Юнна посмотрела на запыленные окна квартиры  –  у нее уже три года не было сил помыть окна. За ними было небо – голубое, с белыми прожилками облаков.
Юнна пошевелила ногами. Нет, не идут.
«Может, просто открыть окно, чтобы ворвался свежий воздух?»
Юнна привстала и открыла раму нараспашку. Потом провела пальцем по стеклу и уставилась на свежую полоску.
Под окном бегали мальчишки, играли в футбол.
Зверь отступил, затаился.

Юнна знала Любку – торговку из ближайшего ларька. Бывало, она брала в ларьке в долг, потому что не было сил дойти до банкомата снять пенсию. В этот ларек Юнна ходила, потому что он был ближайший к дому. Ларек держали армяне, а Любка была украинкой.
Любка – паучиха: зарплата у нее маленькая, и она набавляет цены сверх хозяйских. Хватает и на то, чтобы на Украину послать, и на хорошую комнату вблизи работы, и на дорогой ореховый «Риттер Спорт», который Любка жует каждый раз, когда Юнна приходит. А уж если в долг, то Любка берет двойную цену.
 – Кофе «три в одном», один пакетик. – Сегодня Юнна пришла со сторублевкой. – А почем яйца?
 – Хватает! – Любка, с хрустом откусывая шоколадку, забрала сторублевку.
 – Почем яйца-то? – У Юнны на глаза навернулись слёзы: вспомнился кредит.
 – Восемьдесят два рубля, – твердо ответила Любка.
 – Так в два раза дороже, чем в «Ашане»… – заикнулась было Юнна, понимая, что до «Ашана» ей не дойти.
 – Да хватит тебе, не беспокойся! – Сторублевка улеглась под кассовый ящик.
 – Люба, хочешь заработать? – вдруг забормотала Юнна. – Мне окна нужно помыть. Сколько возьмешь?
 – Много окон-то? Я за одно окно семьсот рублей беру. – Любка прищурилась, размышляя, сможет ли Юнна заплатить.
 – Три окна. Я заплачу две сто.

«Чёрт с ним, с кредитом! Зато окна будут чистые. Чистые окна – чистое небо».
Юнна сидела у окна и смотрела во двор. Пейзаж был не особо приветливый: прямо под окном расположился небольшой газон с буйной растительностью, за ним – большой каменный забор, за которым пролегала железная дорога.
Вдоль газона шел нетрезвый мужичок в железнодорожном сигнальном жилете.
 – Дама, возьмите кутёнка! – крикнул он, взмахнув рукой.
И тут Юнна разглядела, что под жилеткой у него прижат к груди маленький щенок.
 – Собака наших охранников ощенилась, восемь кутят было – всех поездами порезало. Этот последний остался.
И мужичок, ступив на «буйный» газон, протянул щенка в окно первого этажа – Юнне.

 – Ах ты, сука старая, – приговаривает Любка, натирая стёкла газетой. – Ах ты, сука старая, такую квартиру загадила!
И завистливо пялится на белёные четырёхметровые потолки с лепниной, на дубовые двери и мраморный камин в углу.
 – Ах ты, сука старая! Еще и собаку взяла, она тут все шерстью засыплет! – И льстиво, Юнне: – Тебе нужно девочку заселить в крайнюю комнату. За деньгами не гонись, пусть тебе каждый день убирается. Согласна?
А Юнна неподвижно сидит в кресле, уронив голову на грудь, и с каждым Любкиным словом чувствует, как жизнь уходит из её тела – зверь здесь.
 – Не слышит ничего, старая дура!
Краем глаза Юнна видит, как Любка кладет себе в карман её дешевенький мобильный телефон.
Наваливается чернота. Юнна хочет повернуться лицом к чистому окну, но не может пошевелить головой – зверь душит.
Хлопнула входная дверь – ушла Любка. Деньги она взяла вперёд.
Юнна осталась совсем одна, и сейчас ей кажется, что всё, конец – она умирает от уныния. Есть ли участь страшнее, чем так умереть?
Внезапно тело пронзает боль, словно иголку воткнули в палец. Боль лечит и отрезвляет. Вспышка в мозгу – снова воткнули иглу! Становится легче, пальцы саднит. Юнна снова чувствует жизнь.
Она вдруг понимает, что это собака кусает её за руку молочными зубками, острыми, как иголочки. И уже сама щиплет себя узловатыми пальцами за запястье.

 «Господи, ты послал мне утешение», – думает Юнна, глядя, как небольшая собачонка копает землю на поросшем бурьяном газоне.
Каждое утро Юнна встает рано, чтобы гулять с Моськой. Моська – невоспитанная собака, всё время лает и кусается… и Юнне лучше.
 – Пойдём купим яйцо, – предлагает Юнна собаке и тихонько тянет её за поводок.
Юнна знает, что Любки, как и зверя, больше рядом нет: она украла в ларьке деньги, и армяне её прогнали.
А Моська всегда рядом – охраняет. А то мало ли на свете Любок?
Иногда… да, иногда Юнне хочется петь. Странно, такого с ней не случалось за всю её жизнь.

© Copyright: Юлия Хименес