Получать новости по email

Творческая лаборатория

Женщины в ванной


Оля
Глаза закрываются, кружится голова. Младший жадно сосет бутылочку с водой, у него высокая температура. Чертова ангина: в горле першит и капли пота выступили на лбу. Хорошо, что не свинка. Оля не болела свинкой в детстве. Вот бы заразилась и ходила с раздутым лицом и шеей!
Сейчас процедуры. Оля берет Гексорал, малыш заходится в крике от одного вида лекарства. Оля ловко просовывает носик бутылки ему в рот и брызгает.
 – И тебе Гексорал, и мне Гексорал, – приговаривает она.
Потом засовывает носик бутылки себе в горло.
Голова опять кружится, а младший снова кричит.
Нет, она не выдержит, силы ее на исходе. Говорила же свекровь, что она не справится, а помогать не хочет. Муж на работе.
Оля бережно кладет младенца в кроватку. Он продолжает кричать, уже весь посинел от плача.
 – Нет, я выдержу, – говорит себе Оля.
Воспаленные от бессонницы глаза еле вращаются в глазницах, словно в них насыпали песку.
«Пусть кричит, – думает Оля, хотя у нее каждый нерв дрожит от напряжения. – Покричит и устанет».
Она идет в ванну: там толстенная деревянная дверь заглушает звуки.
Тишина, только на заднем фоне – что-то похожее на комариный писк.
Оля устало садится на краешек ванной и чувствует холод чугуна. Ей нужно расслабиться. Она закрывает уставшие глаза.
Слух обостряется и буквально пытается нащупать отзвуки детского плача. Нет, тишина. Наверное, младший все-таки устал и заснул.
Оля поднимается и включает воду. Долго держит пальцы под теплой струей, до тех пор, пока не появляются мягкие морщинки на розовых подушечках.
Ванна набирается. Пенку добавить нельзя: у ребенка может быть аллергия. Оля переключает воду на холодную и опускает голову под струю. Черт с ней, с ангиной, да хоть менингит! Кожа покрывается мурашками.
Неожиданно с верхней полочки падает губка-утка. Оля сжимает ее в руке и устало смотрит, как сквозь пальцы стекает вода. Она снова и снова опускает утку в воду и отжимает.
Это ее успокаивает.
Она открывает дверь и прислушивается, молчит ли ребенок. Младший молчит.
Оля раздевается и забирается в ванну. Несколько раз опускается с головой под воду. Потом поворачивается на бок и кладет утку под щеку.
Оля спит до тех пор, пока вода в ванной не остынет.

Сара
Сара – курьер. Бежит, бежит целый день, и кажется, что ноги к вечеру отнимутся.
А сейчас сквозь витрину она смотрит на вишенку на вершине пирожного. Вишенка завораживает, но Сара отлепляет взгляд и плетется домой.
 – Смотри, венка на щиколотке вспухла, – тихо жалуется она сестре.
Сестра подметает пол и ворчит:
 – Говорили тебе: в шестьдесят лет на каблуках не бегают! Вон какие сумки! Что у тебя там? Кирпичи?
 – Документы, отвезти надо завтра, – лукавит Сара. Не может же она сказать, что у нее в сумке обыкновенная глина.
Во дворе меняли трубы отопления, вскрыли асфальт и выворотили землю до глины. Вот Сара и накопала себе немного. А зачем? Это ее секрет.
Тихонько, чтобы не мешать, Сара берет сумки и идет в ванну. Достает пластмассовый таз и вываливает туда сухие серо-желтые комки.
Сара любит запах глины после дождя. Этот запах знаем мы все: считается, что так пахнет озон, а на самом деле это просто запах намокшей глины.
Сара зачерпывает ладонями воду и выплескивает в таз. Она представляет себе не промозглый осенний вечер, когда каждая косточка ноет, а как накрапывает теплый летний дождь.
Это покойный папа ее научил в детстве. Их общий секрет.
Ванная комната до краев наполняется запахом.
Сара улыбается. В молодости она любила французские духи с запахом мха или свежескошенного сена. А французские духи с запахом мокрой глины никто не придумал.
 «Да это идея на миллион долларов!» – смеется она, вспоминая отца.
 – Сара, что ты там делаешь? – громко спрашивает сестра.
 – Моюсь я, моюсь! – снова лукавит Сара.
Она знает, что сестра заметит глину в тазу, но Сара как-нибудь вывернется. Скажет, что это для лечения ног.
Потому что она до самой смерти будет хранить их с папой секрет.

Алия
– Амир не какой-нибудь там торговец. – Алия наливает в ванну дорогой гель для душа с запахом лаванды. – Он на скрипке играет!
Сейчас она вымоется и побреется. Ни одного волоска не будет. И запаха рыбы не будет. Никто не узнает, что она работает на рыбозаводе, чистит рыбьи кишки.
Алия знает, что она Амиру не пара, но он на нее посмотрел. Пускай у него жена в Баку – Алия здесь, в Питере, будет ему женой. Она не гордая.
Алия с шумом плюхается в ванну и принимается намыливать голову. Она заплетет в волосы цветы, наденет красивое платье и бусы. И так будет каждый день. А рыбозавод бросит.
Она смотрит на свои руки: все в цыпках от холодной рыбы, ногти обломанные, с густой черной полоской.
 «У меня кишки рыбьи под ногтями, – с горечью думает Алия. – Везде проклятая рыба въелась! А Амир на скрипке играет, у него тонкие пальцы».
Алия подносит к лицу маленькое зеркальце и скалится. Зубы кривые и желтые, некоторых не хватает.  На глаза наворачиваются слезы: зубной врач дорого стоит, ей столько не заработать.
Она выходит из ванной и, оставляя за собой мокрые следы, понуро отправляется в свой угол, который снимает вместе с землячками.
На полу – надувной матрас, покрытый тряпками. Алия бросается на него, зарывается в подушку и плачет.
Мыльную кожу стягивает, она покрывается белым налетом. Алия снова идет в ванную и ложится в уже остывшую воду.
Нужно мыться, пока кожа не размокнет и не станет нежной. Алия зябко поёживается, выливает остатки геля для душа в воду и отбрасывает пустую банку. Снова появляется робкая надежда:
«Но он же все-таки на меня посмотрел!»

Старуха
Она уже не помнит своего имени – просто Старуха. Она не помнит, сколько ей лет – просто больше восьмидесяти. Она всегда жила в этой коммуналке, но сейчас в ней никого не знает, потому что все ее ровесники умерли. Вокруг нее – тени.
Одна из теней выпускает облачко вонючего дыма ей в лицо и кричит:
 – Иди мыться, старуха! Натрясла тут своими панталонами, дышать нечем!
Талгат хмыкает и снова затягивается марихуаной.
«Странное это место – питерские коммуналки! Кого только не встретишь, – думает он. – Старая черепаха!»
 – Русские – неряхи! – откликается Шавкат, скручивая траву. – Все их женщины грязные.
Они вдвоем сняли комнату в этой квартире. Хорошо, что здесь никто не живет, кроме этого ископаемого.
Старуха топчется в недоумении и послушно направляется в ванную. Она помнит, где ванная. Ее устроили в квартире сразу после перестройки. А она когда-то любила ходить в баню. В этой ванной только сифилис разводить, но у нее есть хозяйственное мыло, против него ни один микроб не устоит.
Ржавый кран надсадно гудит, когда она включает воду. Тени заглядывают в ванную и скрываются в облаке дыма.
Старуха непослушными руками накидывает дверную щеколду и принимается раздеваться.
 «Тело уже как студень, – думает она, оглядывая морщинистый живот, кожа на котором висит большими складками.
 – Живее мойся, старуха! – кричат азиаты под дверью, надсадно хохоча: марихуана начала свое действие.
Старуха кладет мокрое мыло на край ванны. Оно скользит на пол и подворачивается под ногу.
Она падает: больно, навзничь. В глазах меркнет.

Оля
Оля лежит в полузабытьи.
Этот день закончился, как многие уже прошедшие дни. Муж пришел с работы и потребовал ужин, заметив, что у Оли «везде плесень». Еще раньше пришел старший со школы – тоже голодный.
Уже ночь. Малыш, уложенный рядом, тихо всхлипывает во сне. Муж со старшим спят в соседней комнате.
«Как же! Они должны отдыхать!»
Ангина не отступила, при каждом вдохе горло дерет. Лоб весь в капельках пота.
ПросыпаетсяОля по будильнику. Нужно встать раньше всех, чтобы приготовить завтрак. Она – домохозяйка, это ее работа.
«Работа без выходных, без проходных, без отпусков»,– ожесточенно думает Оля.
– Чего тебе не хватает? – обычно спрашивают муж или свекровь. – Ты не работаешь, сидишь дома, не нужно каждый день на работу мотаться.
«Чего мне не хватает?» – спрашивает себя Оля, энергично оттирая «плесень» с газовой плиты – это вчера каша убежала.
Ей не хватает времени на себя. У нее ненормированный рабочий день. Ей не хватает дружеского общения, ведь общество полугодовалого ребенка – это не то, что может дать удовлетворение взрослой, состоявшейся женщине.
«Когда я в последний раз обращала внимание на себя?»
Оле горько. Она смотрит на свои неухоженные руки с коротко стриженными ногтями. Потом берет с полки первую попавшуюся книжку –  «Гарри Поттер и философский камень» – снова запирается в ванной и принимается читать.
 – Эй, мы встали! – стучится в дверь муж. – Пора завтракать.
 – Радость-то какая! – грубо отвечает Оля из-за двери. – Идите и завтракайте!
«Посадила всех себе на шею!»
Из-за слёз Оля не видит букв. Но она прекрасно знает, чтоесли попытается объяснить, чего ей не хватает, ее не поймут.

Сара
– Что это? – спрашивает ее сын, указывая пальцем на таз с глиной.
 – Саре нужно для лечения ног, – сварливо отвечает ее сестра. – Ноги совсем разболелись.
 Сара спит и не знает, что решается судьба ее глины.
 – Так пусть идет к врачу! Совсем из ума выжила – глину в дом таскать! Грязи нам мало!
 – Это еще что! Соседи вон целую комнату землей засыпали: грибы выращивают, говорят, выгодно! – Сарина сестра поскребла глину пальцем.
 – Я тебе точно говорю: мама – того! Скоро здесь грязевой вулкан устроит, как в Голубицкой! Может, бизнес еще устроим из грязевых ванн? – Сын утробно хмыкает.
Сара встает рано и молится Всевышнему. Опухшие ноги за ночь немного отпустило. За окном – грязь, хлябь, дует сырой, промозглый ветер.
А у Сары –лето на душе.
«Может, последнее лето в моей жизни», – приходит в голову не очень оптимистичная мысль.
Сестра оставила на столе завтрак, накрыв льняным полотенцем. Сама она топчется с сигаретой у открытого окна.
– Ты бы не курила в квартире, – говорит Сара. Она знает, что сестра без сигареты не может – живет только на паровозной тяге.
Сестра досадливо мотает головой:
 – Сама хороша. Грязи от тебя – целый таз! Вчера еле до помойки донесли.
 – Не трогайте мою грязь! – растерянно кричит Сара и сердито топает больной ногой, как в детстве. – Я взрослый человек! Я у себя дома!
 – Но это и наш дом! – отвечает сестра. – И мы не хотим грязь в ванной. А если гости придут и пойдут руки мыть?
 – Какое мне дело до ваших гостей? – совсем расходится Сара и заявляет ни к селу ни к городу: – Я одна в доме работаю, могу себе позволить маленькую прихоть!
 – Успокойся, успокойся, Сара! – испуганно говорит сестра. – Мы тебе голубую глину купим в аптеке!
 – Мне нужна та глина! – Сара хлопает дверью и мстительно добавляет:– Если я здесь даже паршивый угол в ванной не могу запачкать, то я буду снимать комнату, а вы здесь живите, на что хотите!
Потом Сара сама не понимает, почему так разошлась. Но… секрет есть секрет.

Алия
Ночью Алия еще раз наливает ванну – осталась вторая бутылка геля для душа.
В комнате ее землячки спят вповалку, уставшие после тяжелого дня на рынке. Алия не работает продавцом – она не умеет считать больше десяти и плохо говорит по-русски.
Зато у нее получается самый вкусный лаваш. Она печет его ночью, когда все еще спят, а утром все едят и хвалят Алию.
Амир пришел в мечеть с русской. Позор на его голову!
 – Все они знают, как к русским пристроиться! – фыркнула старая сварливая Зухра, всегда помогавшая молодым мигранткам.
А ведь Алия согласна быть и младшей женой: мыть, стирать, убирать, готовить. Она же на рыбозаводе работает – ко всякой работе привыкла, не белоручка, как русские барыни. Ходил бы ее Амир в белых носочках по чистому полу. Но русские второй жены не потерпят.
Алия вздыхает так, что по всей ванной летят мыльные пузыри.
Она перестарок, ей уже двадцать три года. У них в ауле так поздно замуж не выходят, никто уже не посмотрит. Южные девушки созревают рано. Хоть и запрещено законом, но в деревнях их выдают замуж в шестнадцать – самый сок, и гулять некогда.
Может, ей родить ребенка без мужа? И уехать домой, а там сказать, что муж умер? Мама не рассердится, мама примет ее любой.
Три часа ночи. Алия спускает воду – надо идти печь лаваш на утро. Пока тесто подойдет, пока духовка нагреется...
 – Ты наша самая младшая жена! – улыбается по утрам старая сварливая Зухра.
– Нельзя так говорить! – пугается Алия. – Всевышний услышит и накажет.

Старуха
Душа старухи отлетела и сейчас витает где-то между небом и землей. Мысли текут ясно, не то что при жизни.
«Какой стыд!» – думает она, разглядывая свое старое, беспомощное, лежащее мешком тело. – «Хоть бы накрылась чем-то!»
Но смерть не выбирают – ни способ, ни обстоятельство. Старухе еще повезло, что она умерла мгновенно, не мучаясь.
Она видит, как обкуренный Шавкат срывает дверь ванной с петель и испуганно визжит:
 – Сдохла, сдохла старуха! Теперь русская тюрьма! Надо бежать!
Азиаты быстро собирают вещи в большие клетчатые сумки и выбегают из квартиры, плотно закрыв входную дверь. Теперь голое мертвое тело долго не найдут. Может, месяцы, может, годы.
Душа тяжко вздыхает, скорбя о своем покинутом земном пристанище. Она при жизни была настолько одинока, что даже некому поставить свечку за упокой.
Душа уходит, в последний раз оглядев квартиру. Не хочется оставаться здесь неупокоенным привидением.
Ее ждут мытарства.

***
Наше общество больно одиночеством. Сначала мы были рады тому, что у нас есть угол в общежитии. Потом переселились из общежитий в коммунальные квартиры. Затем переехали из коммуналок в отдельное жилье. И вот теперь снова радуемся, что у нас есть свой угол – ванная. Причем, для некоторых она – последнее пристанище.
Наше общество больно одиночеством, но мы лечимся еще большим одиночеством. Оно нам необходимо, как воздух. Даже в семье, даже домохозяйкам. Даже для того, чтобы однажды умереть.
Мы можем предстать в своем одиночестве в самом неприглядном виде. Мы запираем дверь в ванной, чтобы к нам не проникло ни звука извне, а на самом деле входим в вакуум своего мира. Мира, которым мы не делимся ни с кем: ни с мужем, ни с сыном, ни с сестрой.
В нем мы – абсолютно одиноки и, по-своему, счастливы.


© Copyright: Юлия Хименес