Получать новости по email

Творческая лаборатория


 Ревенант

За стенкой зашлась кашлем мать, и его тело вырвавшейся на свободу пружиной распрямилось, взлетая к потолку. Он даже не успел удивиться своей стремительности. Его щёки горели, как печи крематория, в горле пересохло. Он понял, что что-то случилось. Было мучительно тихо, а ему были нужны звуки, но они в одно мгновение затаились, замерли, улыбаясь дьявольской улыбкой, и только этот глухой кашель снова заставил его вернуться к реальности. Пустой дом и последние три комнаты в самом конце. Он пришёл туда под вечер, он всегда должен приходить, и сегодня он снова был там.
Нужно выйти и повернуть ещё одну ручку.
Но силы оставили его. Зря! Всё зря! Упав на колени, он выполз в коридор и увидел дверь. Деревянный проём, мерцая холодным фиолетово-синим цветом инопланетного металла, выхватил из темноты седую прядь его волос.
«Этого не может быть», – подумал он, лихорадочно ощупывая то, что ещё недавно было сосной, и вдруг беззвучно засмеялся, содрогаясь всем корпусом.
Но потом ему стало противно, и он зарыдал, непослушными губами пытаясь поймать слёзы, которые никак не хотели литься из его давно высохших глаз. Он не мог уловить биения сердца, его органы чувств не улавливали ничего в этой кромешной тьме – ни шороха, ни света, только эта металлическая плита разливала мутную синеву тревоги. И он внезапно понял: матери там нет, её там никогда не было, она в городе, в своей квартире, а там… что же там? Кто?!
Он толкнул дверь предательски ослабевшей рукой. Комната, по кусочкам выраставшая из темноты, была почти пуста. Он ждал. В его измученном долгим безмолвием сознании что-то всколыхнулось. Он вспомнил! В скрытом от глаз углу в глубине комнаты стоит кровать, накрытая одеялом. Но лежит ли кто-нибудь на ней?
Глазам верить нельзя, они видят то, что фальшиво. Но есть звуки... Без них он не сможет существовать.
И он услышал. Два шага. Нет, не услышал – почувствовал. Вибрация:  м-м-м, м-м-м. Он почти поверил ей, а она коварно пронеслась мимо, вонзив нож в его безмолвное сердце, пригвоздив к полу, закладывая уши.
Он многое упустил, находясь здесь и дав волю чувствам.
В коридоре у стены валялись разбросанные в беспорядке вещи. Натянув на ватное тело незнакомую одежду, он в отчаянии пытался вспомнить что-то ещё. Да! Его жена. Она в комнате слева. Нужно спросить у неё.
Однажды он лежал, глядя в экран телевизора, а она сидела рядом, не мигая и скосив глаза. Белая женщина кружилась по тёмной сцене, вскидывая тонкие руки. Её длинные волосы падали на плечи, заслоняя свет софитов. Он увидел тень, она заскользила по занавесу, стекая вниз, к неподвижно сидящим зрителям. Они не дышат уже много лет, они ждут конца.
Ему стало страшно, и он вскочил. А жена встала, с трудом оторвавшись от экрана.
– Странно, как всё странно, – сказала она.
Если бы он знал тогда, что всё так закончится… Он должен был пойти вслед за ней, туда, в комнату с кроватью, накрытой одеялом, но не пошёл. Скрипнула дальняя дверь справа, ему послышался чей-то шёпот.
             Больше он ничего не помнил.

А сегодня, с усилием передвигая ноги, он зашёл и лёг к ней в постель. Но она молчит, и он тоже не может произнести ни звука. За дверями тихо, дом замер, вслушиваясь в их дыхание, ловя стенами их взгляды.
Жена поднимает голову, и он показывает ей рукой: там, в третьей комнате. Но её зрачки становятся злыми, как перевёрнутые кресты, чёрные лопасти ресниц вгрызаются в его мозг. И он видит. Боже! Почему волосы шевелятся, как водоросли? Нет, его взгляд опоздал, это уже не водоросли, это пауки, жала чёрных пчёл, они смертельно ранят, они сейчас убьют его... Он отодвигается в безмолвном страхе, от которого ломаются стенки предсердий, крутит живот и деревенеют мышцы.
Он вывалился во двор, липкими пальцами хватая сваленные кем-то в кучу колья, и втыкает их часто-часто, как зубы у акулы.
Вот он, забор. Здесь, за ним, нет прошлого, нет ответственности. А там осталось что-то, что ему не принадлежит, нечто, что не часть его, чужое, такого же тёмно-фиолетового цвета, как та дверь.
И здесь есть звуки. Он слышит, как скребётся кошка. Грохот и шелест сплелись в один клубок. Это жена воет вдали, пытаясь выдернуть колья костлявой рукой.
Две минуты – всё, что у него есть, и он переползает через дорогу.
Он ждёт. Две минуты заканчиваются.
Сунув руку в карман, он достаёт белую бутылочку, его последнюю связь с миром живых. Внутри одна таблетка. Он глотает её, силясь прочитать текст на наклейке. Надпись – это эпитафия, минувшая история столетий. Это люди, гул проводов, удары печатных станков. Первая буква Г или А. Его потерявшему силу мозгу ничего не понять, буквы расплываются перед глазами, хотя он отчётливо видит их все. Нужно сделать шаг, и он швыряет бутылочку под свет тусклого фонаря на перекрёстке. Он видит её там, вдалеке, и, отвернувшись, начинает свой путь прочь, во тьму. Где-то в невидимом небе гулким эхом прокатился зловещий хохот филина, заставив его в испуге склонить голову. Он замечает под ногами белый песок, понимая вдруг, что это не песок, а пепел. Сто шагов, двести, триста. Он выбрасывает вперёд непослушные ноги, сутуло изгибая спину так, как это делает дорога. Она медленно сужается и незаметно выносит его на пустынное шоссе. Он видел его во снах.
Никого. Люди исчезли, так и не появившись.
Полуночную мглу вспарывает длинный корпус грузовика. Шелестят огромные шины, а на старом, потрескавшемся боку ему мерещится лицо – жуткая маска, насмешка над неугомонным миром существ из плоти и крови. Из трубы идёт дым, грузовик гудит. Ему опять страшно, и он всё-таки пускается бежать. Там, с другой стороны насыпи, его ждёт покой. Но на дорогу нельзя, она считает минуты, как росянка, много дней ждущая пищу. Его бренную оболочку раздавят катком, а остатки души разрежут циркулярной пилой. Ночь всюду расставила свои ловушки. Сатанинские костры, маскирующиеся под ночных светлячков, непроходимые гати, пропасти безликих могил, которые манят его:
– Ложись, здесь твоё место! Не забудь написать дату смерти на камне!
Он должен быть осторожен.
Какая-то частица его подсознания берёт себя в руки, заставляя его вымотанное тело, подавив нервную дрожь в коленях, семенить по обочине, впитывая грязь болот, проваливаясь вместе с землёй под откос, падая и вставая снова. Ветер одиноко метёт пыль, заглушая ропот леса. Нет никаких посёлков, ни одного. Они встречались ему накануне, но сегодня их нет, только пара домов без света. Впрочем, он видит один маленький огонёк, словно неоновый фонарь, висящий на крюке, далеко, за много километров отсюда.
Он снова мчится вперёд, но спотыкается о сломанный деревянный ящик, запутывается в длинном дождевике и чуть не растягивается на холодном асфальте. Дрожащими руками неловко скидывает с плеч ненавистный плащ.
Перед ним проступают зыбкие контуры мокрых от ночной росы безмолвных зданий.
Заправка фирмы… фирмы… Его мозг тщетно пытается вспомнить название. Он прислушивается к себе. Чувства обострились, но память упорно не хочет возвращаться. Но он всё-таки вспоминает, что два раза был здесь и видел маленький ангар и устремлённый ввысь конус. А сейчас всё изменилось. Может быть, это сон, который снится только ему? Ноги скользят по битому стеклу, ветер гонит по земле пустые стаканчики из-под кофе, стела с надписями сломана пополам и лежит на земле. Цифры ему не видны, их скрывает искорёженный стальной лист.
Он садится прямо на холодный асфальт, прислонясь спиной к столбу.
Сунув руку в карман, нащупывает что-то ещё. Листок.
Однажды он ушёл, исчез навсегда. Навсегда – это же ненадолго. Так он подумал тогда. И кончики его пальцев ощутили слабое прикосновение бумаги.
Она здесь. Оно. Послание. Письмо. Он разворачивает его, но сейчас не будет в него смотреть. Потом, после, в городе.
Аккуратно сложив листок, он сует его в потрепанный карман и, собрав последние силы, поднимается.

Ночь не успела подойти к концу, когда на горизонте появился город. Мгновение – и он уже на его улицах. Всё закончилось, осталось позади.
Вот он, этот дом. Внутри, на заброшенной лестнице, стоят цветы. Он смотрит, и ему кажется, что они вот-вот исчезнут. Ступени политы маслом, и он в сотый раз за эту ночь падает, расшибив колено. К дьяволу! До её двери всего сорок шагов. Где же все? Где люди? В ярости он сжимает кулаки. Ему по-прежнему нужны звуки, чтобы жить и понимать, и он опять слышит их. На туманных улицах воет сирена, но не целиком, а лишь наполовину. И он понимает, что это снова обман. Его хотят обмануть.
Ва, ва, ва... В далёкой машине с красными полосами лежит человек. А рядом сидит другой, в чёрном халате, раскачиваясь в такт, чтобы не потерять равновесие. Его мёртвые руки подкидывают мячик. Он синий, но лишь отчасти. Мячик летит к потолку, и в этот момент раздаётся звук: ва… ва… ва.
– Ва… Это тебе, – хрипит мертвец. – А это нам. – Он кладёт мячик в карман халата.
Звуки замирают вдали.
Машина въезжает на старое кладбище. Её уже ждут. Человека выносят из машины и перекладывают с носилок в старый, изъеденный короедами гроб. Толпа мертвецов в чёрных смокингах, блестя гладкими черепами, ворча и толкая друг друга локтями, подбегает к вырытой могиле. Человек в гробу улыбается и смыкает веки.
Тот, кто пришёл в город, уже далеко, он бесшумно открывает дверь. Здесь, как и в том доме, стоит кровать, покрытая одеялом. Он слышит, как на кухне раздаётся сдавленный смешок. Капает вода, бьются о стекло прошлогодние мухи.
Он не понимает, он не знает ничего и не помнит, чем болен и где всё то, что когда-то было.
«Я не знаю, – едва разбирает он свои мысли, – на мне всё заканчивается или на мне всё начинается, мир сер или мир светел?»
Давным-давно он читал на листке про человека, который думал, что он жив. И видел записи о ком-то, кто решил, что он умер.
«Я здесь. Мне надо знать, для чего я здесь», – думает он.
Пора. Оскалившись, он достает из кармана листок, разворачивает и подносит его к лицу. На бумаге написано всего две буквы: Р и Е. Он вертит его в руках, не понимая, что это значит. Может, это начало чего-то, или это всё, что осталось от его жизни? Рушащийся от пламени дом Эшеров, или феникс, восстающий из пепла? И там, под одеялом, его мать, или никого нет и не было? Нужно уйти отсюда или вернуться сюда? Уснуть или открыть глаза?
Прошла вечность.
– Я открою глаза, – наконец сказал он. – Но сейчас я чертовски устал.
Он посмотрел на часы. Четыре часа ночи.
Опустившись в кресло напротив, он положил листок на журнальный столик. Две буквы не давали ему покоя. Он наклонился над гладкой поверхностью, вглядываясь в эти странные символы так долго, что они поплыли у него перед глазами.
– Сынок, – сказал кто-то.
Он вздрогнул, перебирая в памяти слова, которые не успел забыть.
Со щеки скатилась слеза и упала на листок. Что-то странное проступило на нём.
Два.
Слова.
Он вытер рукавом лицо и заглянул туда, вниз.
«Да, да, именно так, – сказал он про себя. – Я вернулся».

Михаил Бакланов